Ультия (ultia) wrote in ru_antinefer,
Ультия
ultia
ru_antinefer

ИСТОРИЯ ПЛОХОЙ КВАРТИРЫ

По наводке anti_vegetarian - отличное документальное повествование о жизни хипповой коммуны.

Коммуна на Автозаводской появилась так: осенью 85-го на платформе питерского (то бишь Ленинградского) вокзала мы встретили двух волосатых, Макса и Джуди, которых видели в первый раз в жизни. Люди сообщили, что им негде найтать, нету ли у нас вписки на пару дней?

Я отдал ключи от Автозаводской, где пустовала комната бывших соседей, объяснил как доехать – и мы отбыли в Питер.


Вернувшись, я нашел Макса и Джуди – с комфортом разместившихся в нашей комнате. Но самое интересное, что в комнате бывших соседей уже жили Шуруп с Алисой, приятели Макса, которым тоже негде было найтать. Люди извинились: в пустой комнате не на чем было спать, поэтому они перебрались на наш диван. Ну, не выгонять же их! К тому же в это время мы в основном жили на Соколе: Маша отдала Кролика в детский сад, куда устроилась и сама, параллельно таскаясь в Универ. Я по-прежнему ходил к себе на работу на Зорге, мне было близко.

Заехав еще через неделю, я нашел Макса и Джуди по-прежнему в нашей комнате, причем одетыми в наши вещи, найденные в шкафу. Макс невозмутимо поигрывал на бас-гитаре, Джуди пялилась в миниатюрный телевизор, хрень, которой у нас отродясь не было.

Здесь все было тихо. Зато в соседней комнате жило уже человек десять, весь пол был завален драными матрацами с помойки, орал маг, Поня играл на гитаре, пипл подпевал и подыгрывал, каждый на своем, в перманентном концерте. Я только почесал репу: они были так счастливы жить вместе, да и идти им, конечно, было некуда.




Стиль жизни обязывал их обходиться без гастрономии – они вообще не готовили, ели урывками, что придется: у друзей, в гостях, в кафе, бутерброды, пирожки и булочки, если уломают себя дойти до магазина. Обеды не устраивались – лишь очень редко, по случаю чьего-нибудь приезда, чуть ли не его силами (один раз отварили макароны, рассказала Алиса, и то заснули, и утром было страшно смотреть). По всему было видно: вся жизнь – непрерывный бунт и неусыпная революция.

Макс и Джуди уже и сами не рады были тому, что учинили. Они, как "хозяева" флэта, пытались навести какой-то порядок, и жаловались мне по телефону, когда это мало удавалось. Пипл в свою очередь жаловался на Макса с Джуди, живущих, словно в коммунальной квартире, как гнилые обыватели, и пытающихся командовать народом. В нравоучительных беседах с пиплом Макс то и дело ссылался на меня, что, мол, если они и дальше будут так себя вести, я их выгоню. Он добровольно взял на себя функции моего представителя и старшего по порядку. Макс серьезно переживал о том, как я, наверное, обламываюсь, что так все вышло – и виню их с Джуди. Меня же это мало трогало: пипл был молодой и веселый, хоть и засрал всю квартиру. Ведь мы были френдами. У них все было как надо: правила, речь, тусовка, вегетарианство, грязь и проблемы. Блеск и нищета коммунарской жизни. Блайтдейл с местной спецификой. Прекрасные люди, не лишенные разнообразных талантов, весело спичащие вечером за чаем под музыку… И немытые тарелки, пустой холодильник, грязный пол, засоренная раковина, побитая посуда, взятая без спроса и заношенная одежда, спокойное, хотя и скромное житье за чужой счет.

За порядком в этой части квартиры следили авторитетные люди, вроде Шурупа, дрейфовавшего к доморощенному православию и изгонявшего излишнюю вольность и всераспущенность. Он даже анаши не курил и запрещал курить другим. При том что на флэт ходило пол Москвы, у меня не было конфликтов ни с соседями, ни с участковым – единственное, чего я боялся.

Бессрочное аннексирование моей комнаты Максом и Джуди парило меня гораздо больше. На все предложения съехать, они отвечали, что им негде жить.

– А нам есть где?

– Ну, вы же живете у своих пряников. Так поживите еще немного…

Несколько раз вместе и по отдельности мы ночевали здесь. Спали в своей комнате, но на полу, как и любой коммунар, уважая права постоянных жильцов спать на привычном месте. Поспать, впрочем, удалось немного: коммуна веселилась всю ночь, так что мне, в конце концов, как мажору, пришлось встать и предложить тусовке заткнуться хоть ненадолго.

В декабре 85-го тусовке пришла светлая мысль устроить выставку хипповых клоузов. Собственно, это была выставка всего хиппового искусства в целом: картинок, фенек, самодельной одежды и прочих нужных для жизни вещей.

Я отдал как экспонат собственноручно сшитую рубаху. Сольми принес расписанный им стул, Федор Щелковский притащил кучу музейного тряпья, вроде джинс с невообразимым количеством вспомогательного материала, превышающим в несколько раз сами штаны, что могли появиться только в ранние семидесятые, период особой редкости всех этих Левисов и Райфулов.

В день открытия вся хипповая Москва была у нас на флэту. Такое количество пипла можно было увидеть разве что в Царицыно 1 июня.

Вот примерная стенограмма события (сцена целиком вошла в пьесу "Самсон и Далила"):

Принц (ко всем). Мы здесь собрались, чтобы создать свою собственную маленькую общность, которая не имеет ничего общего ни с какими официальными формами, к которым никто не будет обращаться за формой и у которых тем более не будет спрашивать никаких советов…

Федор Щелковский (останавливается перед экспонатами и поясняет как экскурсовод). Перед вами прикид демисезонный типа анорак. Удобен в стопе, в городе, летом и зимой. Зимой можно поддеть свитер. Летом можно носить на голое тело. А вот хламида пипловая. Незаменимая вещь в Четвертом ущелье. Но лучше в ней не попадаться полису. Это трузера супер-фасон, клеш 56 сантиметров. Сумка тусовая, особо ценный экземпляр, вынута из под колес метро. Экземпляр нательных украшений, именуемый "фенечка". В своем узоре повторяет символику инь-ян… Прикид попсовый типа балахон. Цветовые сочетания напоминают кислотную эстетику…

Один кид. Это я, я сделал!

Федор. Вот, поаплодируйте автору.

Аплодисменты.

Федор. Закут молодежный усовершенствованный. Дешево и сердито. Легким движением руки превращается в палатку. Пояс подсумочный для хранения крупнокалиберных патронов и марихуаны…

Кто-то. Ты скажи, в чем смысл выставки?

Федор. Смысл выставки: посмотреть и вспомнить. Надо, чтобы каждый походил, посмотрел и поучился: ага, вот если пришить вот сюда кусок, загнуть и обшить такой тесьмой, то получится клево (все смеются). А главное, чтобы люди вспомнили, как ходили, как одевались, и что кто бы мог подумать о бусах из фантиков. Что вот носили это и не считали, что стремно. Чтобы люди вспомнили о 75-ом годе. А кто тогда не тусовался, чтобы посмотрел, как это было. Потому что мы должны делать свой праздник, делать веселые прикольные прикиды в противовес той китайской униформе, в которую хочет нас вырядить Совдеп.

Один кид. Причем тут Совдеп? Разве в Америке такого не было?

Другой кид. Было. Мы не должны ничему противостоять. Мы должны быть сами по себе. Мы должны нести радость, чтобы при взгляде на нас у этих зачумленных обывателей появилась улыбка, чтобы и им хотелось быть такими же. И не надо говорить: как же, жди!.. Если они поймут, что мы не хотим их эпатировать, их учить, их оскорблять, что мы просто хотим сделать жизнь веселее, то у них не будет желания нас уничтожить! Они поймут, что мы нужны им, как в свое время были нужны юродивые, то есть люди, которые умели жить неразумно.

Третий кид. Все это хорошо, но сама идея этой выставки говорит о кардинальном изменении всего…

Четвертый кид. Об упадке она говорит.

Третий кид. О полной лаже!

Второй кид. Выставки и музеи устраиваются по мертвому, я согласен.

Третий кид. Это должно быть на нас, а не на стенах. В 75-ом в этом ходили, а теперь на это смотрят, как на экспонаты. Это офигительное извращение!

Я. Все это верно. И что хорошо, что выставка, и что плохо. Но все-таки больше, что хорошо. Это хотя бы повод собраться, а какая разница, какой повод? Кроме того – о чем тут уже говорили: можно посмотреть и поучиться, можно что-то вспомнить, чтобы изжить из себя стрем.

Третий кид. Нечего его изживать. Это наша форма сознания.

Я. Главная наша беда, что у нас нет истории или нет биографии. Как у некоторых народов, у которых язык каждый год меняется, слова заменяются кеннингами, и не остается ни героев, ни дат, ничего. У такого народа история длится не дольше одного поколения. Так и у нас. У нас нет романов о Системе, или крайне мало, по одному экземпляру для друга. У нас нет лидеров, идейных вождей и отцов, которые хранили бы предания и атрибуты движения. Люди стареют, хайраются, забывают обо всем. Кто помнит волосатых семидесятых? Нет материальных свидетельств, фактов и артефактов. Это (показываю на стены) – реальная плоть движения, это свидетельствует, что люди действительно жили и прикалывались, что это не легенды, что на этом уровне можно существовать, что эти клоуза сшиваемы. Можно смотреть на это как на эталон, можно смотреть как на характеристику лайфа, можно смотреть как на выставку приколов, потому что каждый клоуз – прикол. Главное, что мы хотя бы научились шить. Ведь шить самому – это прекрасная терапия. Система массового производства и снабжения развращает. Атрофируется сознание труда, вложенного в предмет, вырастает престиж денег и роль моды. В человеке прогрессирует рабский, паразитарный момент, что я молодец не потому, что сделал, а потому что достал. Личный вкус заменяется общественным вкусом, вкусом платных мастеров, швей и журналов. Человек одевается либо безвкусно, либо бессознательно. Следуя коммерческим велениям фирм, которые производят товары в огромном количестве, человек попадает в среду завышенных требований и претензий, какой-то ненатуральный образ жизни, вроде урбанистической импотенции. Ведь хотение и приобретение сами по себе – это такие фиктивные вещи, которые не греют и не одевают. Ведь в принципе можно достигнуть производства массовых лиц. Пошел в магазин и купил. Одежда тоже наша внешность. Она занимает большую часть нас. Мы должны продолжать свою уникальность и в одежде. Каждая самопально сшитая вещь неповторима, как и лицо. Поэтому нам нужны именно эти вещи. Мы можем продолжить искусство в область закутов и клоузов, а искусство возможно только в одном экземпляре. Поэтому давайте шить, давайте обмениваться, давайте играть в искусство!

Пятый кид. Еще, еще! Дайте добавить! Одежда – это искусство на каждый день!..

Играет музыка, люди ходят, сидят на полу вокруг чайного столика, спичат анекдоты:

Один кид. Слышали, сейчас стеб ходит: не позволим внести зеленого змея в Красную книгу.

Другой кид. Ответим на красный террор белой горячкой!

Третий кид. На мартовском пленуме партии вынесут постановление о запрещении траханья.

Четвертый кид. Хорошо, что Горбачев трезвенник, а не импотент…

Решив передохнуть, мы с Машей налили на кухне чаю и зашли к себе в комнату. Тут тоже было полно народа, но меньше, чем в соседней комнате. Суровые волосатые, тайком курившие траву, объяснили нам, что эта комната только для хозяев флэта, а чай пьют на кухне.

– Я и есть хозяйка флэта, и если вы будете так со мной разговаривать, я сейчас же выгоню всех вон! – рявкнула Маша.

Народ поспешил ее успокоить и вымелся из комнаты. Ночью в опустевшей квартире коммунары и хозяева сели на пол и пустили по кругу косяк. Поня как-то сам собой стал наигрывать что-то на гитаре, у кого-то нашлась флейта, и он стал подсвистывать, кто-то выгреб из угла барабанчики и бубен и присоединился к игравшим, остальные сделали инструменты из подручных средств и постепенно подключались к стихийному концерту. Скоро уже вся комната стучала и пела – покачиваясь в такт бесконечной медитативной композиции, вставлявшей как мантра…

Выставка продолжалась перманентно несколько недель, наделав изрядного шума аж до дальних углов кондовой.

После югов Маша вернулась на Сокол, ибо мы с Максом Столповским затеяли в квартире на Автозаводской подпольную мастерскую: мы клеили из ледерина обложки для самиздатских книг, в основном богословских. Это было настоящее коммерческое дело, приносившее неплохие деньги.
Остальных коммунаров предупредили, что намечается вселение новых соседей – у которых уже есть смотровой ордер – и чтобы они понемногу выметались тоже. Ибо из-за дурки мы потеряли время – и все призрачные шансы завладеть квартирой.
Да и достали: когда полубольная, неотошедшая от дурки Маша приехала на Автозаводскую, она нашла совершенно засранный пол, засоренную мойку, полную к тому же грязной посуды, и отсутствие какой-либо хавки в доме, включая сахар и хлеб. Я ушел в магазин, Маша стала мыть пол. Вымыла посуду, прочистила вантузом засор, который, якобы, прочистить было невозможно. Приготовила кастрюлю каши.
На запахи в кухню стали стекаться заспанные волосатые. Первой появилась Алиса и предложила расставлять тарелки.
– А это миленькую тарелочку я возьму себе, – сказала она и уселась, как девочка в саду за столик.
Остальные затратили еще меньше энергии, хоть и похвалили трудолюбие хозяйки.
Маша была обижена до глубины души, а в таком состоянии она ничего не держит в себе. Наконец она взорвалась из-за грязного полотенца, не постиранного, в очередной раз спокойно повешенного Алисой на старое место.
Она восприняла это как гибель идеала.
– Надоело! У всех свой вруб. Религия, догмы, привычки – не чистить зубы, не стирать, не работать, тусоваться с флэта на флэт и ждать, что везде тебе будут рады. Но все это до тех пор, пока кому-то не придется жертвовать ради них чем-то слишком дорогим!

Возникнув на свободной ничейной земле под знаком альтруизма и братства, почти за год своего существования коммуна, произведя несколько отсевов, превратилась в некое закрытое общество и такую как бы семью, в которую уже не пускали чужих, в том числе, других волосатых. Шуруп достаточно жестко отписывал людей, которые им не подходили, чем-то их или его лично достали, блюдя оптимальную численность и внутреннюю совместимость, как люди в лодке, спасающиеся с тонущего корабля. В ней был свой режим, распорядок, обязанности. Люди должны были чем-то заслужить право жить здесь. На освободившееся место шел жесткий отбор кандидатов. Шурупу, как старожилу, принадлежало решающее слово. Люди делились на тех, кто жил здесь всегда, и гостей, которым в известный час намекали, что пора сваливать. Уговоры мало помогали: флэт не резиновый, хавки мало, так что, друг, до другого раза. За это многие пиплы сильно обиделись на Шурупа, применяющего, как они считали, авторитарные методы.
Шуруп, милый пофигист, беззаботный халавщик и бесподобный гонщик, раскрылся с новой стороны. Вызванный тусовкой на Автозаводскую, я стал улаживать конфликт и позвал Шурупа на разъяснительную беседу: я же вас пустил просто так, почему вы занимаетесь отбором и выбором? Может быть, скоро вы введете плату за проживание? Шуруп объяснял, что иначе невозможно. Без дисциплины все здесь погибнет. Пипл перегрызется, поэтому те, кто не умеет себя нормально вести, должен уйти. Пускать же всех – это не реально. Они пробовали сперва, но из этого получился полный дурдом.
Я же видел, что коммуна вместо земли для всех, превратилась в место для удобной жизни пяти-шести человек, с тяготением к уменьшению численности до двух, то есть Алисы и Шурупа, "открывших" это место для других и как бы имеющих право его закрыть.
Летом 86-го из коммунаров в квартире остались лишь Шуруп с Алисой и некий Андрей. К нам в гости зашел наш старый приятель Поэт. И тут вдруг явился Столповский с Багирой, с которой познакомился этим летом в Пицунде, явился для того, чтобы кто-то помог ему с ней справиться. Только что причастившийся Макс не мог, конечно, стерпеть бесовку-искусительницу Багиру, вампирку, "годами пившую его кровь". Ей только что отказали в крещении, и она материла батюшку, а Макс материл ее. Он еще храбрился перед нами, что вправит ей мозги собственноручно. Это было сомнительно, так как разъяренная Багира была вполне достойна своей кликухи. Она истериковала, каялась и бросалась на Макса – попеременно с любовью и ненавистью. Спасаясь от ее кулаков и ногтей, он запер ее в комнате, обещая вызвать дуровоз. Она крикнула, что выпрыгнет в окно и даже стала рвать ставни. Она запросто могла это сделать: летом в Пицунде она сиганула с какой-то скалы и едва осталась жива. Максу пришлось открыть дверь. Они носились по квартире как два кота, Макс удирал, а она с яростью его преследовала, сшибая людей и вещи. Она не хотела, чтобы он ее бросал. Но он-таки хитростью выставил ее на лестницу – и побившись в дверь и перепугав соседей, она уехала, обещая страшно отомстить Максу.
И тут начались благочестивые разговоры о бесах, одолевающих системных людей, об отце Серафиме, этих бесов изгоняющем, к которому ездит "вся Россия", о крещении, в котором было отказано Багире.
На их бедные души нашлось много охотников. Макс поведал последние факты астрального каратэ, рассказал о мистических сексуальных убийцах, некоем Капралове и экстрасенсах-чернушниках, черных именно потому, что не могут, в отличие от священников, избавиться от дурной энергии через молитвы и оставляют ее себе. Андрей Поэт взялся защищать экстрасенсов, честных и приверженных христианской вере. Волосатых никто не пробовал защищать.
Я опять видел осуеверившихся хиппей, уже последнего призыва, которые, как и их предшественники, не смогли нести бремя свободы, добровольно возложенное на себя, и решили подпереться аксиомами веры и авторитетом наставников в митрах и епитрахилях.
"Не основать ли мне религию Бога, – думал я, – неосязаемого и неизреченного, не имеющего никаких обрядов, культовых мест и знаков или имеющего их чисто курьезно, в насмешку? Бога без Сына, без эмиссара, без Посланника, без закона, заповедей, требований. Насмешливого Бога культуры, абсурдности и бесконечности, знакомого современному свободному человеку".

…Среди молодой хипни в коммуну на Автозаводской зачастил некий Перчик, неглупый красивый хлопчик, духовный сын отца Александра Меня. Отец Александр проповедовал некое иное, более человечное и менее догматичное православие, чем ортодоксы. Людям с либеральной и диссидентской закваской это было то, что надо. Однажды я попал на его лекцию в Доме Медиков. Свободных мест не было, и волосатый народ разместился прямо на сцене, на полу, за спиной облаченного в рясу оратора, что его совершенно не смущало…
На мюзикле "Кошки" в 88-ом мы встретили Перчика – наголо стриженного, зато с длинными пейсами, всем, что осталось от хаера. Он сообщил, что принял иудаизм, учит иврит и собирается отбыть на историческую родину. С пейсами в нем вдруг и правда стали заметны еврейские черты.
Он пришел к нам на Автозаводскую накануне отъезда – принес несколько книг на английском и толстые зимние варежки…
– Мне там они не понадобятся…
С ивритом у него был полный порядок: у него дома уже говорили лишь на иврите или на благородном английском, ни одного русского слова. Он не мог нахвалиться на мудрый иудаизм, с нетерпением ждал отбытия на милую родину предков… Какие там собрались люди, цвет человечества, вся бывшая совковая интеллигенция!
– Пишите мне… – сказал он немного грустно и оставил будущий адрес: Тель-Авив, такая-то улица, Перецу Поволоцкому. – Может, приедете ко мне. Или вообще уедете отсюда. Здесь невозможно жить.
Год или два спустя про него рассказывали такую историю: приехав в Израиль, он вновь захипповал – идет по своему Тель-Авиву ночью, слегка навеселе, песни на родном (русском) языке напевает. Подваливает к нему местный полис, хватает за грудки и орет:
– В Питере я вас, хиппарей сраных, давил и здесь буду!
Но это так, отступление…

Последними жильцами квартиры были все те же Алиса с Шурупом – они держались до конца и, в общем, никого не раздражали – если бы в квартиру однажды не пожаловала санитарка-лимитчица Нина из Русского брода. Ее не испугала ни проломленная дверь в предполагаемую для нее комнату, ни сами волосатые, преспокойно валяющиеся и курящие на полу, что сдувало ветром всех прочих кандидатов на улучшение жилплощади. Видимо, ей уж совсем некуда было деваться.
С появлением Нины и ее маленькой дочки в квартире наступил покой. История плохой квартиру завершилась. Мы с Машей теперь жили в ней неотлучно, время от времени вписывая людей из разных частей совка, что было крестом всех волосатых со случайно образовавшимся флэтом. Одно время пожил здесь и знаменитый Красноштан, которого Умка выставила с флэта Макса Столповского в Царицыно, где жила в то время с Чапаем.
Посещал квартирку и серьезный, почти застенчивый молодой человек по имени Витя, студент Литинститута, писавший необычные рассказы и отчего-то тщательно скрывавший свою фамилию. Потом я узнал, что его фамилия Пелевин. Привел его Макс Столповский. Первый рассказ, который я у него прочел, была машинопись "Вести из Непала", опубликованная лишь года четыре спустя. Нечего говорить, что я сразу отметил профессионализм автора. Не будучи волосатым, он тем не менее входил в группу сочувствующих, поэтому являлся на наши мероприятия.
Другим гостем, приведенным Максом, был экспериментальный художник и странный персонаж Никита Головин. Эти трое для самих себя придумали пародийно-интеллектуальную игру в некий законспирированный магический орден, наследовавший гностической эзотерике, древним арийским мифам, с колдунами, магами, мухоморами, культовыми наркотиками, оборотнями-ликантропами, скандинавскими богами и фашистскими контрразведчиками, путешествиями сознания в другие миры и прочей симпатичной фигней, в общем, всем тем, что легко найти в сочинениях упомянутого писателя. Игра в эти солдатики для взрослых продолжалась несколько лет совершенно параллельно действительности.
Части этой игры обсуждались в моей комнате, и мне приходилось давать какие-то советы, хотя я был слишком серьезным для этого ребячества. Макс считал меня экспертом культуры, но не творцом, что, конечно, было обидно. Он же сам был творец в кристально чистом виде, напоминавший мне по своему энтузиазму и приколам безумного молодого Хармса.
Удивительно, что при своих актерских и литературных дарованиях и невероятной человеческой активности, он практически ничего и не породил. Как, увы, и большинство моих великолепных друзей. Вся энергия уходила куда-то вбок, в тусы, болтовню, проекты, бесконечные перемещения в пространстве. Хипповая культура – эфемерна, и все, ее творимое, пожирается жерлом времени, как нужное лишь для сиюминутного отправления карнавала.

Другим частым гостем квартиры был Сережа Фокс, поэт, психоделический экспериментатор с Водного Стадиона, женатый на матери своего друга, личность не мене "одиозная", чем Макс, но гораздо более интровертная. Он занимался домашним культуризмом, чтобы бить люберов и ментов. После последней дурки он отказался от волос – ибо они мешают в драке.
После освобождения из дурки зачастила сюда и Лена Алпарова (Глафира (Мо)Чалкина) – с рассказами о своей героической наркотской жизни. А тележница она была знатная. Примечательно, что наркотики на ее пути появились вовсе не благодаря хиппи – и последние почти не участвовали в ее молодой жизни. Зато все чаще стали участвовать теперь. Тусовались мы тесно, даже на Казюкас вместе поехали: с ее старшим сыном Чингисом, ровесником Кролика. Вместе завели собак, купленных на Птичке, двух щенков-герлиц одного помета. Свою она назвала Доза, мы же, "синхронично" с ней, назвали свою Люся, подразумевая, естественно, благородный продукт доктора Хофманна.
– Моя мама, когда услышала про Дозу, возмутилась: "Зачем собаку еврейским именем назвали!" – рассказывала Лена.
Однажды она явилась с мешком травы, не меньше кило, – и отдала нам на сбережение, потому что очередной раз покинула дом, опасаясь новой дурки, и отбыла куда-то далеко и надолго за пределы Москвы. Какого же было ее удивление, когда через год мы вернули его ей почти нетронутым.
Единственные, кто отщипывали от мешка, лежащего едва не на виду, был тот же Фокс, Лёня ЛеБот, художник с Сокола (про него в "Сантане"), и Олег Длинный, меломан, торчок, ксерщик, друг Гуру, с которым (Олегом, не Гуру) я познакомился, когда он в составе шараш-бригады красил боковой фасад соседней "Кулинарии".
Другим лихим ощипывателем мешка был милый и веселый молодой хиппарь из Питера Рома Глюк. Пожалуй, я первый раз видел, чтобы один косяк прикуривали от другого в почти перманентном пыхе. Позже он, тем не менее, стал значительным церковным деятелем.
Вообще, количество занятных личностей, побывавших в Автозаводской коммуналке за пять лет ее существования, не поддается исчислению.

Источник.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments